Почему мы не хотим учиться на чужих ошибках?

Математик и математический экономист, член-корреспондент РАН, популяризатор математики среди детей и взрослых, профессор МФТИ и АГУ Алексей Савватеев - о проблемах, порождаемых цифровизацией школьного образования.

500 000 норвежцев не могут прочитать инструкцию к стиральной машине. Каждый пятый мальчик не успевает за субтитрами фильма. Страна, которая ещё десять лет назад была в топе мировых рейтингов грамотности, теперь занимает последнее место среди 65 государств по тому, насколько дети вообще получают удовольствие от чтения. Это не антиутопия — Норвегия в 2026 году сама об этом говорит вслух.

В 2016 году каждому пятилетнему ребёнку, впервые переступающему порог норвежской школы, вручали iPad. Без родительского контроля. Книги из классов постепенно исчезли, их заменил экран.
Родители, которые жаловались на происходящее, получали ярлык «динозавров», не понимающих прогресса. Государство потратило на это буквально миллиарды. Через восемь лет бывший министр образования Трине Скей Гранде, теперь возглавляющая Ассоциацию издателей Норвегии, объяснила, как это вышло: «Мы слишком богаты, поэтому делаем глупости с нашими деньгами».
Уточнять не стала — и так понятно.

По данным исследования PISA, Норвегия к 2024 году опустилась ниже среднего международного уровня по читательской грамотности, хотя в 2016-м уверенно держалась выше него. 15 000 детей ежегодно заканчивают начальную школу, фактически не умея читать — об этом публично заявил премьер-министр Йонас Гар Стёре. По математике падение оказалось ещё сильнее: в рейтинге PISA-2022 страна зафиксировала минус 33 пункта — худший результат среди скандинавских государств.

Дети с «кухонным языком» — так Гранде называет словарный запас около 17 000 слов, которого хватает, чтобы попросить передать соль, но не хватает, чтобы понять газетную статью. У читающего человека словарный запас от 55 000 до 70 000 слов*. Разрыв между этими двумя цифрами и есть цена эксперимента.

Сейчас iPad убраны из начальной школы, телефоны запрещены в учебных заведениях для детей до 16 лет, библиотека Осло проводит больше тысячи мероприятий в год, чтобы вернуть подросткам привычку к книге, а правительство создало специальную комиссию из 13 экспертов. Деньги теперь тратятся на то, чтобы отыграть назад. Похоже, этот подход набирает популярность. В прошлом году библиотечная система выдала рекордные 2,2 миллиона книг, из них около половины — детям.

А что у нас?

Россия тоже делает со своими национальными богатствами кое-что интересное. С 2019 года в российских школах реализуется федеральный проект «Цифровая образовательная среда» (ЦОС). Планшеты, интерактивные доски, электронные дневники, платформы типа «Учи.ру» — всё это уже давно в классах, причём в некоторых регионах вполне массово. Минпросвещения успело объявить о переходе к 2024 году на «безбумажные технологии», а к 2030-му пообещало, что половину домашних заданий будет проверять искусственный интеллект.

Звучит прогрессивно. Вопрос в том, что при этом происходит с чтением. Россия с 2022 года не участвует в международном PISA, сравнивать себя с миром в официальных документах больше не получается, а значит, и повода для беспокойства как будто нет.

Но опросы из школ продолжают фиксировать своё. По мнению профессионального учительского сообщества, 80% старшеклассников не читают систематически, а четверть честно признались: не хотят и не любят. И добавили кое-что важное: они не видят читающих пап и мам.
Это, кстати, совпадает с одним из ключевых выводов норвежского кризиса — взрослые, уставившиеся в телефоны, не менее серьёзная проблема, чем школьные планшеты.

Норвегия получила свой кризис быстро, потому что вложила огромные деньги в единую государственную программу с понятным управлением и дизайном. Легко отследить причинно-следственную связь, легко определить виновных и неверные решения, легко развернуться.

В России процесс идёт медленно и диффузно. Нет единого решения про планшеты для всех. Есть неравномерная цифровизация по регионам, есть нац.проекты с красивыми KPI, есть учителя, которые подхватывают инициативы, есть те, кого стимулируют, а есть те, кто признаются в неготовности работать с новыми инструментами. И есть родители, которые сдают детей гаджету как бесплатной няне с четырёх лет — задолго до первого класса. Это не лучше. Это хуже, потому что менее видимо.

Норвежский кризис стал публичным скандалом: его признал премьер-министр, его обсуждают в парламенте, о нём пишут The Times и итальянская Il Sole 24 Ore. Российский кризис пока существует в формате воя общественников, тревожных разговоров в учительских и родительских чатах и редких социологических опросов, результаты которых, похоже, никто не собирается класть на стол — ни министрам, ни президенту.

И ещё одно показательное сходство: в Норвегии тех, кто сомневался в массовом внедрении гаджетов, называли «динозаврами». В России то же самое — учителей и родителей, которые сопротивляются оголтелой цифровизации образования или задают неудобные вопросы, тоже не принято воспринимать как людей с аргументами. Обществу навязывают их восприятие как людей, которые не умеют меняться: луддиты, чего от них ожидать.

Норвегия выбрала честность — публично признала провал, начала разворот и теперь платит вдвойне: сначала заплатила за эксперимент, теперь платит за откат и исправление ошибок. Это дорого и неудобно, но это единственный способ что-то исправить.

У нас пока реализуется другой сценарий: цифровизация идёт, отчёты об успехах генерируются, международные сравнения и/или сравнения с прошлыми периодами отсутствуют, а вопрос «что происходит с детским чтением?» (и образованием вообще) остаётся в пространстве родительского беспокойства, а не государственной повестки.

Аховая ситуация с чтением очевидна для любого профессионала. Даже руководитель комиссии по разработке контрольных измерительных материалов ЕГЭ по русскому языку Роман Дощинский проговорился (сознательно или нет) на недавней пресс-конференции.

Родители, кстати, могут начать прямо сейчас — это норвежцы тоже чётко сформулировали. Не ждать комиссию из 13 экспертов, а просто взять книгу и читать рядом с ребёнком. Не вслух ему, а именно рядом — чтобы он видел, как это вообще делается. И что это делает мама или папа.

Это не решение системной проблемы, но это хотя бы то немногое, что не требует ни бюджетов, ни реформ.

* Указанный словарный запас от 55 до 70 тыс слов является следствием особенностей языка и методологии подсчёта. Важны не абсолютные цифры, а их соотношение.